Я зайду в знакомый ресторан пусть накроют столик на двоих аккорды

вТЙЗБДБ ХИПДЙФ Ч ЗПТЩ - жМЙВХУФБ

А я то предполагал, что всё, больше я про Афганистан писать не буду. .. Солдатский фольклор он точно, пусть и ненормативной лексикой, .. Муха всю роту спас, зайди они к нам в тыл, половину бы в спину положили. Знакомые ребята из разведроты, двоих я еще по учебке знал, стоят у входа в. Пусть критики расходятся во мнениях, — художник остается верен А я вообще не собираюсь выставлять этот портрет, . создать у себя «салон», но получился попросту ресторан. .. ведь за роялем тетя Агата вполне может нашуметь за двоих. спросил он, наклонясь к ней через стол. Em Am D Я приду в знакомый ресторан G C Пусть накроют столик на двоих Am D H7 Em Прикуплю вина и буду ждать Будет Аккорды.

Другие пишут, а я не могу?! Получилось невероятно революционно и в такой же степени безобразно. Не помню ни строки. Держал экзамен в торгово-промышленном подрайоне. Пошел к булочникам, потом к сапожникам и наконец к типографщикам. На общегородской конференции выбрали в МК. Были Ломов, Поволжец, Смидович и. Здесь работать не пришлось — взяли. АРЕСТ 29 марта г. С адресами и в переплете. Следователь Вольтановский очевидно, считал себя хитрым заставил писать под диктовку: Я безнадежно перевирал диктант.

Текст песни Ак Жол — Столик на двоих

Он почему-то в каждой части имелся. С год — партийная работа. И опять кратковременная сидка. Махмудбеков, друг отца, тогда помощник начальника Крестов, арестованный случайно у меня в засаде, заявил, что револьвер его, и меня выпустили.

МорчадзеГерулайтис и др. Удалось устроить побег из Новинской тюрьмы. Переводили из части в часть — Басманная, Мещанская, Мясницкая и. После трех лет теории и практики — бросился на беллетристику. Символисты — Белый, Бальмонт. Темы, образы не моей жизни. Попробовал сам писать так же хорошо, но про другое. Оказалось так же про другое —. Вышло ходульно и ревплаксиво.

В золото, в пурпур леса одевались, Солнце играло на главах церквей. Исписал таким целую тетрадку. Спасибо надзирателям — при выходе отобрали. А то б еще напечатал! Отчитав современность, обрушился на классиков. Так и не знаю, чем у них там, у Карениных, история кончилась.

Должен был охранка постановила идти на три года в Туруханск. Махмудбеков отхлопотал меня у Курлова. Во время сидки судили по первому делу — виновен, но летами не вышел.

Отдать под надзор полиции и под родительскую ответственность. Но до чего же нетрудно писать лучше. У меня уже и сейчас правильное отношение к миру. Только нужен опыт в искусстве. Я должен пройти серьезную школу. А я вышиблен даже из гимназии, даже и из Строгановского.

Если остаться в партии — надо стать нелегальным. Нелегальным, казалось мне, не научишься. Перспектива — всю жизнь писать летучки, выкладывать мысли, взятые из правильных, но не мной придуманных книг. Если из меня вытряхнуть прочитанное, что останется?

Но не в детские ли руки попало это оружие? Легко орудовать им, если имеешь дело только с мыслью. А что при встрече с врагами? Ведь вот лучше Белого я все-таки не могу написать. У них еще и университет. Что я могу противопоставить навалившейся на меня эстетике старья? Разве революция не потребует от меня серьезной школы? Я зашел к тогда еще товарищу по партии — Медведеву.

Хочу делать социалистическое искусство. Думаю все-таки, что он недооценил мои кишки. Я прервал партийную работу. Вместе с какими-то дамочками писал серебренькие сервизики. Через год догадался — учусь рукоделию. Требование — мастерство, Гольбейн. Терпеть не могущий красивенькое. Поэт почитаемый — Саша Черный. Поступил в Училище живописи, ваяния и зодчества: Ревинстинктом стал за выгоняемых.

Бежал от невыносимой мелодизированной скуки. Через минуту и Бурлюк. Расхохотались друг в друга. От скуки рахманиновской перешли на училищную, от училищной — на всю классическую скуку.

У Давида — гнев обогнавшего современников мастера, у меня — пафос социалиста, знающего неизбежность крушения старья. Прибавляю — это один мой знакомый. Да вы же ж гениальный поэт! Я весь ушел в стихи. В этот вечер совершенно неожиданно я стал поэтом. Еще и рычал на меня, отойдя: Бурлюк сделал меня поэтом. Читал мне французов и немцев.

Ходил и говорил без конца. Не отпускал ни на шаг. Выдавал ежедневно 50 копеек. Чтоб писать не голодая. На Рождество завез к себе в Новую Маячку. Если с неотчетливыми взглядами, то с отточенными темпераментами. Его тихая гениальность тогда была для меня совершенно затемнена бурлящим Давидом.

Здесь же вился футуристический иезуит слова — Крученых. После нескольких ночей лирики родили совместный манифест. Разъяренные речи мои и Давида. Газеты стали заполняться футуризмом. Тон был не очень вежливый. Были две блузы — гнуснейшего вида. Испытанный способ — украшаться галстуком. Взял у сестры кусок желтой ленты. Значит, самое заметное и красивое в человеке — галстук. Очевидно — увеличишь галстук, увеличится и фурор.

А так как размеры галстуков ограничены, я пошел на хитрость: Предложил прекратить критику и агитацию. В Николаеве нам предложили не касаться ни начальства, ни Пушкина. Часто обрывались полицией на полуслове доклада.

К ватаге присоединился Вася Каменский. Для меня эти годы — формальная работа, овладение словом. Издатели не брали. Капиталистический нос чуял в нас динамитчиков. У меня не покупали ни одной строчки. Возвращаясь в Москву — чаще всего жил на бульварах. Просвистели ее до дырок.

Ставлю вопрос о теме. Сначала только с декоративной, с шумовой стороны. Плакаты заказные и, конечно, вполне военные. Влотную встал военный ужас. Чтобы сказать о войне — надо ее видеть. И у полковника Модля оказалась одна хорошая идея.

ЗИМА Отвращение и ненависть к войне.

Крутой Игорь «Столик на двоих» - текст и слова песни в караоке на candslidimpo.tk

Интерес к искусству пропал вовсе. МАЙ Выиграл 65 рублей. Установил семь обедающих знакомств. В четверг было хуже — ем репинские травки. Для футуриста ростом в сажень — это не. Выкрепло сознание близкой революции. Расчувствовавшийся Горький обплакал мне весь жилет. Скоро выяснилось, что Горький рыдает на каждом поэтическом жилете.

Все же жилет храню. Могу кому-нибудь уступить для провинциального музея. Теперь идти на фронт не хочу. Ночью учусь у какого-то инженера чертить авто. С печатанием еще хуже. Покупает все мои стихи по 50 копеек строку. Цензура в него дула. Страниц шесть сплошных точек. С тех пор у меня ненависть к точкам.

Рисую изворачиваюсь начальниковы портреты. На военщину нагло не показываюсь. Влез в кабинет Родзянки. Но мне почему-то кажется, что он заикается. Принял на несколько дней команду Автошколой. Старое офицерье по-старому расхаживает в Думе. Для меня ясно — за этим неизбежно сейчас же социалисты. Такого вопроса для меня и для других москвичей-футуристов не. Ах, Гарри, если бы ты только знал, что для меня Дориан Грей!

Помнишь тот пейзаж, за который Эгнью предлагал мне громадные деньги, а я не захотел с ним расстаться? Это одна из лучших моих картин. Потому что, когда я ее писал, Дориан Грей сидел. Какое-то его неуловимое влияние на меня помогло мне впервые увидеть в обыкновенном лесном пейзаже чудо, которое я всегда искал и не умел найти. Я должен увидеть Дориана Грея! Холлуорд поднялся и стал ходить по саду.

Через несколько минут он вернулся к скамье. Ты, быть может, ничего не увидишь в нем, а я вижу. И в тех моих картинах, на которых Дориан не изображен, его влияние чувствуется всего сильнее. Как я уже тебе сказал, он словно подсказывает мне новую манеру письма.

Я нахожу его, как откровение, в изгибах некоторых линий, в нежной прелести иных тонов. Дориан о ней не знает. И никогда не узнает. Но другие люди могли бы отгадать правду, а я не хочу обнажать душу перед их любопытными и близорукими глазами. Никогда я не позволю им рассматривать мое сердце под микроскопом. В это полотно я вложил слишком много души, слишком много самого.

Они прекрасно знают, что о любви писать выгодно, на нее большой спрос. В наше время разбитое сердце выдерживает множество изданий. В наш век люди думают, что произведение искусства должно быть чем-то вроде автобиографии. Мы утратили способность отвлеченно воспринимать красоту. Спорят только безнадежные кретины. Скажи, Дориан Грей очень тебя любит? В общем, он относится ко мне очень хорошо, и мы проводим вдвоем целые дни, беседуя на тысячу.

Но иногда он бывает ужасно нечуток, и ему как будто очень нравится мучить. Тогда я чувствую, Гарри, что отдал всю душу человеку, для которого она — то же, что цветок в петлице, украшение, которым он будет тешить свое тщеславие только один летний день. Как это ни печально, Гений, несомненно, долговечнее Красоты. Потому-то мы так и стремимся сверх всякой меры развивать свой ум. В жестокой борьбе за существование мы хотим сохранить хоть что-нибудь устойчивое, прочное, и начиняем голову фактами и всяким хламом в бессмысленной надежде удержать за собой место в жизни.

Высокообразованный, сведущий человек — вот современный идеал. А мозг такого высокообразованного человека — это нечто страшное! Он подобен лавке антиквария, набитой всяким пыльным старьем, где каждая вещь оценена гораздо выше своей настоящей стоимости… Да, Бэзил, я все-таки думаю, что ты пресытишься первый. В один прекрасный день ты взглянешь на своего друга — и красота его покажется тебе уже немного менее гармоничной, тебе вдруг не понравится тон его кожи или что-нибудь. При следующем свидании ты будешь уже совершенно холоден и равнодушен.

И можно только очень пожалеть об этой будущей перемене в. Можно сказать, роман на почве искусства. А пережив роман своей прежней жизни, человек — увы! Я на всю жизнь пленен Дорианом. Тебе меня не понять: Тем, кто верен в любви, доступна лишь ее банальная сущность. Трагедию же любви познают лишь те, кто изменяет. Достав изящную серебряную спичечницу, лорд Генри закурил папиросу с самодовольным и удовлетворенным видом человека, сумевшего вместить в одну фразу всю житейскую мудрость.

В блестящих зеленых листьях плюща возились и чирикали воробьи, голубые тени облаков, как стаи быстрых ласточек, скользили по траве. Как хорошо было в саду! Он с тайным удовольствием вспомнил, что, засидевшись у Бэзила Холлуорда, пропустил скучный завтрак у своей тетушки.

У нее, несомненно, завтракает сегодня лорд Гудбоди, и разговор все время вертится вокруг образцовых столовых и ночлежных домов, которые необходимо открыть для бедняков.

При этом каждый восхваляет те добродетели, в которых ему самому нет надобности упражняться: Как хорошо, что на сегодня он избавлен от всего этого! Мысль о тетушке вдруг вызвала в уме лорда Генри одно воспоминание. Он повернулся к Холлуорду. Это было у моей тетушки, леди Агаты. Она рассказывала, что нашла премилого молодого человека, который обещал помогать ей в Ист-Энде [4]и зовут его Дориан Грей. Заметь, она и словом не упомянула о его красоте. Жаль, я тогда не знал, что этот Дориан — твой друг.

Художник повернулся к лакею, который стоял, жмурясь от солнца. Лакей поклонился и пошел по дорожке к дому. Тогда Холлуорд посмотрел на лорда Генри. Смотри, Гарри, не испорти его! Не пытайся на него влиять. Твое влияние было бы гибельно для.

Свет велик, в нем много интереснейших людей. Так не отнимай же у меня единственного человека, который вдохнул в мое искусство то прекрасное, что есть в. Все мое будущее художника зависит от. Помни, Гарри, я надеюсь на твою совесть! Он говорил очень медленно, и слова, казалось, вырывались у него помимо воли. Я только что говорил ему, что вы превосходно позируете, а вы своим брюзжанием все испортили!

Вы — ее любимец и, боюсь, одна из ее жертв. Уж не знаю, как она теперь меня встретит. Боюсь показаться ей на. Тетушка Агата вас очень любит. И то, что вы не выступили вместе с нею на концерте, вряд ли так уж важно. Лорд Генри смотрел на Дориана, любуясь его ясными голубыми глазами, золотистыми кудрями, изящным рисунком алого рта. Этот юноша в самом деле был удивительно красив, и что-то в его лице сразу внушало доверие.

В нем чувствовалась искренность и чистота юности, ее целомудренная пылкость. Легко было поверить, что жизнь еще ничем не загрязнила этой молодой души. Недаром Бэзил Холлуорд боготворил Дориана! Художник тем временем приготовил кисти и смешивал краски на палитре.

На хмуром его лице было заметно сильное беспокойство. Услышав последнее замечание лорда Генри, он быстро оглянулся на него и после минутного колебания сказал: Ты не обидишься, если я попрошу тебя уйти? Лорд Генри с улыбкой посмотрел на Дориана. Бэзил, я вижу, сегодня опять в дурном настроении, а я терпеть не могу, когда он сердится. Притом вы еще не объяснили, почему мне не следует заниматься благотворительностью? На такую скучную тему говорить пришлось бы серьезно.

Но я, конечно, не уйду, раз вы меня просите остаться. Ты ведь не будешь возражать, Бэзил? Ты сам не раз говорил мне, что любишь, когда кто-нибудь занимает тех, кто тебе позирует. Его прихоти — закон для всех, кроме него. Лорд Генри взял шляпу и перчатки.

Я обещал встретиться кое с кем в Орлеанском клубе. До свиданья, мистер Грей. Навестите меня как-нибудь на Керзон-стрит. В пять я почти всегда дома. Но лучше вы сообщите заранее, когда захотите прийти: Вы никогда рта не раскрываете во время работы, и мне ужасно надоедает стоять на подмостках и все время мило улыбаться. Попросите его не уходить! Пожалуйста, посиди с нами.

Ну а вы, Дориан, станьте на подмостки и поменьше вертитесь. Да не очень-то слушайте лорда Генри — он на всех знакомых, кроме меня, оказывает самое дурное влияние. Дориан Грей с видом юного мученика взошел на помост и, сделав недовольную гримасу, переглянулся с лордом Генри.

Этот друг Бэзила ему очень нравился. Он и Бэзил были совсем разные, составляли прелюбопытный контраст. И голос у лорда Генри был такой приятный! Выждав минуту, Дориан спросил: Он начнет думать не своими мыслями, пылать не своими страстями.

Он станет отголоском чужой мелодии, актером, выступающим в роли, которая не для него написана. Цель жизни — самовыражение.

Игорь Крутой и Ирина Аллегрова "Столик на двоих"

Проявить во всей полноте свою сущность — вот для чего мы живем. А в наш век люди стали бояться самих. Они забыли, что высший долг — это долг перед самим.

Они накормят голодного, оденут нищего. Но их собственные души наги и умирают с голоду. А может быть, его у нас никогда и не. Поглощенный своей работой, он ничего не слышал и только подметил на лице юноши выражение, какого до сих пор никогда не.

Но и самый смелый из нас боится самого. Самоотречение, этот трагический пережиток тех диких времен, когда люди себя калечили, омрачает нам жизнь. И мы расплачиваемся за это самоограничение. Всякое желание, которое мы стараемся подавить, бродит в нашей душе и отравляет. А согрешив, человек избавляется от влечения к греху, ибо осуществление — это путь к очищению.

После этого остаются лишь воспоминания о наслаждении или сладострастие раскаяния. Единственный способ отделаться от искушения — уступить. А если вздумаешь бороться с ним, душу будет томить влечение к запретному, и тебя измучают желания, которые чудовищный закон, тобой же созданный, признал порочными и преступными.

Кто-то сказал, что величайшие события в мире — это те, которые происходят в мозгу у человека. А я скажу, что и величайшие грехи мира рождаются в мозгу, и только в мозгу. Да ведь и в вас, мистер Грей, даже в пору светлого отрочества и розовой юности, уже бродили страсти, пугавшие вас, мысли, которые вас приводили в ужас.

Дайте мне подумать… Впрочем, лучше не думать об этом! Минут десять Дориан стоял неподвижно, с полуоткрытым ртом и странным блеском в глазах. Он смутно сознавал, что в нем просыпаются какие-то совсем новые мысли и чувства. Ему казалось, что они пришли не извне, а поднимались из глубины его существа. Да, он чувствовал, что несколько слов, сказанных этим другом Бэзила, сказанных, вероятно, просто так, между прочим, и намеренно парадоксальных, затронули в нем какую-то тайную струну, которой до сих пор не касался никто, и сейчас она трепетала, вибрировала порывистыми толчками.

До сих пор так волновала его только музыка. Да, музыка не раз будила в его душе волнение, но волнение смутное, бездумное. Она ведь творит в душе не новый мир, а скорее — новый хаос.

А тут прозвучали слова! Простые слова — но как они страшны! От них никуда не уйдешь. Как они ясны, неотразимо сильны и жестоки! И вместе с тем — какое в них таится коварное очарование!

Они, казалось, придавали зримую и осязаемую форму неопределенным мечтам, и в них была своя музыка, сладостнее звуков лютни и виолы. Но есть ли что-либо весомее слов?

Да, в ранней юности он, Дориан, не понимал некоторых вещей. Сейчас он понял. Жизнь вдруг засверкала перед ним жаркими красками. Ему казалось, что он шагает среди бушующего пламени. И как он до сих пор не чувствовал этого? Лорд Генри с тонкой усмешкой наблюдал за. Он знал, когда следует помолчать. Дориан живо заинтересовал его, и он сам сейчас удивлялся тому впечатлению, какое произвели на юношу его слова. Ему вспомнилась одна книга, которую он прочитал в шестнадцать лет; она открыла ему тогда многое такое, чего он не знал раньше.

Быть может, Дориан Грей сейчас переживает то же самое? Неужели стрела, пущенная наугад, просто так, в пространство, попала в цель? Как этот мальчик мил!. Холлуорд писал с увлечением, как всегда, чудесными, смелыми мазками, с тем подлинным изяществом и утонченностью, которые — в искусстве по крайней мере — всегда являются признаком мощного таланта.

Он не замечал наступившего молчания. Когда я пишу, я забываю обо. А вы сегодня стояли, не шелохнувшись. Никогда еще вы так хорошо не позировали. И я поймал то выражение, какое все время искал. Полуоткрытые губы, блеск в глазах… Не знаю, о чем тут разглагольствовал Гарри, но, конечно, это он вызвал на вашем лице такое удивительное выражение.

Должно быть, наговорил вам кучу комплиментов? А вы не верьте ни единому его слову. Поэтому я и не склонен ему верить. Я, пожалуй, тоже выйду с вами в сад, здесь невыносимо жарко. Бэзил, прикажи подать нам какого-нибудь питья со льдом… и хорошо бы с земляничным соком.

Позвони Паркеру, и я скажу ему, что принести. Я приду к вам в сад немного погодя, надо еще подработать фон. Но не задерживай Дориана надолго.

Мне сегодня, как никогда, хочется писать. Этот портрет будет моим шедевром. Даже в таком виде, как сейчас, он уже чудо как хорош. Выйдя в сад, лорд Генри нашел Дориана у куста сирени: Лорд Генри подошел к нему вплотную и дотронулся до его плеча.

Юноша вздрогнул и отступил. Он был без шляпы, и ветки растрепали его непокорные кудри, спутав золотистые пряди. Глаза у него были испуганные, как у внезапно разбуженного человека. Тонко очерченные ноздри нервно вздрагивали, алые губы трепетали от какого-то тайного волнения. Вы — удивительный человек, мистер Грей.

Вы знаете больше, чем вам это кажется, но меньше, чем хотели бы знать. Дориан Грей нахмурился и отвел. Ему безотчетно нравился высокий и красивый человек, стоявший рядом с. Смуглое романтическое лицо лорда Генри, его усталое выражение вызывало интерес, и что-то завораживающее было в низком и протяжном голосе.

Даже руки его, прохладные, белые и нежные, как цветы, таили в себе странное очарование. В движениях этих рук, как и в голосе, была музыка, и казалось, что они говорят своим собственным языком. Зачем нужно было, чтобы кто-то чужой научил его понимать собственную душу? Ведь вот с Бэзилом Холлуордом он давно знаком, но дружба их ничего не изменила в. И вдруг приходит этот незнакомец — и словно открывает перед ним тайны жизни. Но все-таки чего же ему бояться?

Он не школьник и не девушка. Ему бояться лорда Генри просто глупо. А если вы будете стоять на солнцепеке, вы подурнеете, и Бэзил больше не захочет вас писать. Загар будет вам не к лицу. Теперь, куда бы вы ни пришли, вы всех пленяете. Но разве так будет всегда? Вы удивительно хороши собой, мистер Грей.

Не хмурьтесь, это правда. А Красота — один из видов Гения, она еще выше Гения, ибо не требует понимания. Она — одно из великих явлений окружающего нас мира, как солнечный свет, или весна, или отражение в темных водах серебряного щита луны.

Она имеет высшее право на власть и делает царями тех, кто ею обладает. О, когда вы ее утратите, вы не будете улыбаться… Иные говорят, что Красота — это тщета земная. Но, во всяком случае, она не так тщетна, как Мысль. Для меня Красота — чудо из чудес. Только пустые, ограниченные люди не судят по внешности. Подлинная тайна жизни заключена в зримом, а не в сокровенном… Да, мистер Грей, боги к вам милостивы.

Но боги скоро отнимают то, что дают. У вас впереди не много лет для жизни настоящей, полной и прекрасной. Минет молодость, а с нею красота — и вот вам вдруг станет ясно, что время побед прошло, или придется довольствоваться победами столь жалкими, что в сравнении с прошлым они вам будут казаться горше поражений. Каждый уходящий месяц приближает вас к этому тяжкому будущему. Время ревниво, оно покушается на лилии и розы, которыми одарили вас боги. Щеки ваши пожелтеют и ввалятся, глаза потускнеют.

Вы будете страдать ужасно… Так пользуйтесь же своей молодостью, пока она не ушла. Не тратьте понапрасну золотые дни, слушая нудных святош, не пытайтесь исправлять то, что неисправимо, не отдавайте свою жизнь невеждам, пошлякам и ничтожествам, следуя ложным идеям и нездоровым стремлениям нашей эпохи.

Живите той чудесной жизнью, что скрыта в. Ничего не упускайте, вечно ищите все новых ощущений! Новый гедонизм — вот что нужно нашему поколению. И вы могли бы стать его зримым символом. Для такого, как вы, нет ничего невозможного. На короткое время мир принадлежит вам… Я с первого взгляда понял, что вы себя еще не знаете, не знаете, чем вы могли бы.

Многое в вас меня пленило, и я почувствовал, что должен помочь вам познать самого. Простые полевые цветы вянут, но опять расцветают. Будущим летом ракитник в июне будет так же сверкать золотом, как. Через месяц зацветет пурпурными звездами ломонос, и каждый год в зеленой ночи его листьев будут загораться все новые пурпурные звезды. А к нам молодость не возвращается. Слабеет пульс радости, что бьется так сильно в двадцать лет, дряхлеет тело, угасают чувства.

Мы превращаемся в отвратительных марионеток с неотвязными воспоминаниями о тех страстях, которых мы слишком боялись, и соблазнах, которым мы не посмели уступить. В мире нет ничего ей равного! Дориан Грей слушал с жадным вниманием, широко раскрыв. Веточка сирени выскользнула из его пальцев и упала на гравий. Тотчас подлетела мохнатая пчела, с минуту покружилась над нею, жужжа, потом стала путешествовать по всей кисти, переползая с одной звездочки на другую.

Дориан наблюдал за ней с тем неожиданным интересом, с каким мы сосредоточиваем порой внимание на самых незначительных мелочах, когда нам страшно думать о самом важном, или когда нас волнует новое чувство, еще неясное нам самим, или какая-нибудь страшная мысль осаждает мозг и принуждает нас сдаться. Пчела скоро полетела. Дориан видел, как она забралась в трубчатую чашечку вьюнка. Цветок, казалось, вздрогнул и тихонько закачался на стебельке.

Неожиданно в дверях мастерской появился Холлуорд и энергичными жестами стал звать своих гостей в дом. Лорд Генри и Дориан переглянулись. Освещение сейчас для работы самое подходящее… А пить вы можете и. Они поднялись и медленно зашагали по дорожке.

Мимо пролетели две бледнозеленые бабочки, в дальнем углу сада на груше запел дрозд. Не знаю только, всегда ли так. Я содрогаюсь, когда слышу. Его особенно любят женщины. Они портят всякий роман, стремясь, чтобы он длился вечно.

Они уже входили в мастерскую. Дориан Грей положил руку на плечо лорда Генри. Затем взошел на подмостки и стал в позу.

Лорд Генри, расположившись в широком плетеном кресле, наблюдал за. Тишину в комнате нарушали только легкий стук и шуршанье кисти по полотну, затихавшее, когда Холлуорд отходил от мольберта, чтобы издали взглянуть на свою работу. В открытую дверь лились косые солнечные лучи, в них плясали золотые пылинки. Приятный аромат роз словно плавал в воздухе.

Прошло с четверть часа. Он долго смотрел на Дориана Грея, потом, так же долго, на портрет, хмурясь и покусывая кончик длинной кисти. Лорд Генри подошел ближе, чтобы лучше рассмотреть. Несомненно, это было дивное произведение искусства, да и сходство было поразительное.

Подойдите же сюда, мистер Грей, и судите. Юноша вздрогнул, как человек, внезапно очнувшийся от сна. И вы сегодня прекрасно позировали. Я вам за это бесконечно благодарен.

Дориан, не отвечая, с рассеянным видом, прошел мимо мольберта, затем повернулся к нему лицом. При первом взгляде на портрет он невольно сделал шаг назад и вспыхнул от удовольствия. Глаза его блеснули так радостно, словно он в первый раз увидел. Он стоял неподвижно, погруженный в созерцание, смутно сознавая, что Холлуорд что-то говорит ему, но не вникая в смысл его слов. Как откровение пришло к нему сознание своей красоты. До сих пор он как-то ее не замечал, и восхищение Бэзила Холлуорда казалось ему трогательным ослеплением дружбы.

Он выслушивал его комплименты, подсмеивался над ними и забывал. Они не производили на него никакого впечатления. Но вот появился лорд Генри, прозвучал его восторженный гимн молодости, грозное предостережение о том, что она быстротечна. Это взволновало Дориана, и сейчас, когда он смотрел на отражение своей красоты, перед ним вдруг с поразительной ясностью встало то будущее, о котором говорил лорд Генри.

Да, наступит день, когда его лицо поблекнет и сморщится, глаза потускнеют, выцветут, стройный стан согнется, станет безобразным. Годы унесут с собой алость губ и золото волос. Жизнь, формируя его душу, будет разрушать его тело. Он станет отталкивающе некрасив, жалок и страшен. При этой мысли острая боль, как ножом, пронзила Дориана, и каждая жилка в нем затрепетала.

Глаза потемнели, став из голубых аметистовыми, и затуманились слезами. Словно ледяная рука легла ему на сердце. Это один из шедевров современной живописи. Я готов отдать за него столько, сколько ты потребуешь. Этот портрет должен принадлежать. Я состарюсь, стану противным уродом, а мой портрет будет вечно молод. Он никогда не станет старше, чем в этот июньский день… Ах, если бы могло быть наоборот! Если бы старел этот портрет, а я навсегда остался молодым!

За это… за это я отдал бы все на свете. Да, ничего не пожалел бы! Душу бы отдал за это! Дориан Грей обернулся и в упор посмотрел на. Свое искусство вы любите больше, чем друзей.

Я вам не дороже какой-нибудь позеленевшей бронзовой статуэтки. Нет, пожалуй, ею вы дорожите. Удивленный художник смотрел на него во все. Очень странно было слышать такие речи от Дориана. Что это с ним? Он, видимо, был очень раздражен, лицо его пылало. А долго ли будете любить меня? Вероятно, до первой морщинки на моем лице.

Я теперь знаю — когда человек теряет красоту, он теряет. Ваша картина мне это подсказала. Лорд Генри совершенно прав: Когда я замечу, что старею, я покончу с. Холлуорд побледнел и схватил его за руку.

У меня не было и не будет друга ближе. Что это вы вздумали завидовать каким-то неодушевленным предметам? Да вы прекраснее их всех! Завидую этому портрету, который вы с меня написали. Почему он сохранит то, что мне суждено утратить? Каждое уходящее мгновение отнимает что-то у меня и дарит. О, если бы было наоборот! Если бы портрет менялся, а я мог всегда оставаться таким, как сейчас! Зачем вы его написали? Придет время, когда он будет дразнить меня, постоянно насмехаться надо мной!

Горячие слезы подступили к глазам Дориана, он вырвал свою руку из руки Холлуорда и, упав на диван, спрятал лицо в подушки. Лорд Генри пожал плечами. Что ж, ведь это только холст и краски. И я не допущу, чтобы она омрачила жизнь всем. Дориан Грей поднял голову с подушки и, бледнея, заплаканными глазами следил за художником, который подошел к своему рабочему столу у высокого, занавешенного окна.

Что он там делает? Ага, это он искал длинный шпатель с тонким и гибким стальным лезвием. И нашел его. Он хочет изрезать портрет! Всхлипнув, юноша вскочил с дивана, подбежал к Холлуорду и, вырвав у него из рук шпатель, швырнул его в дальний угол.

Да я в нее влюблен, Бэзил. У меня такое чувство, словно этот портрет — часть меня. Как только вы высохнете, вас покроют лаком, вставят в раму и отправят домой. Тогда можете делать с собой, что хотите.

Пройдя через комнату, Холлуорд позвонил. И ты тоже, Гарри? Или ты не охотник до таких простых удовольствий? Но драматические сцены я терплю только на театральных подмостках. Какие вы оба нелепые люди! Интересно, кто это выдумал, что человек — разумное животное? Что за скороспелое суждение!

У человека есть что угодно, только не разум. И, в сущности, это очень хорошо!. Однако мне неприятно, что вы ссоритесь из-за портрета. Вы бы лучше отдали его мне, Бэзил! Я так решил еще прежде, чем начал его писать. И не так уж вам неприятно, когда вам напоминают, что вы еще мальчик. Но с тех пор вы многое успели пережить. В дверь постучали, вошел лакей с чайным подносом и поставил его на японский столик.

Звякали чашки и блюдца, пыхтел большой старинный чайник. За лакеем мальчик внес два шарообразных фарфоровых блюда. Дориан Грей подошел к столу и стал разливать чай. Бэзил и лорд Генри не спеша подошли тоже и, приподняв крышки, посмотрели, что лежит на блюдах.

Правда, я обещал одному человеку обедать сегодня с ним у Уайта, но это мой старый приятель, ему можно телеграфировать, что я заболел или что мне помешало прийти более позднее приглашение… Пожалуй, такого рода отговорка ему даже больше понравится своей неожиданной откровенностью. В нашей жизни не осталось ничего красочного, кроме порока.

При том, кто наливает нам чай, или том, что на портрете? И вы с нами, Бэзил? У меня уйма дел.